Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

йа

Секс до свадьбы

Уважаемые друзья и  все просто мимо проходящие и случайно заглянувшие, интересно и нужно ваше мнение. Скажите, пожалуйста, что вы думаете по поводу секса до брака или по поводу отсутствия секса до брака. Секс до брака – это хорошо или  плохо, вредно или полезно? Это естественно, и так и должно быть, на ваш взгляд? Или это блуд и  блядство, с вашей точки зрения?  Есть ли в добрачном воздержании какая-нибудь опасность для будущей семейной жизни? Обязательно ли нужно заняться сексом прежде, чем официально жениться, создать семью, начать вести совместное хозяйство и пытаться зачать желанного ребёнка? Или, если по каким-то причинам существует обоюдное  решение  вступить в физиологические отношения только после того, как стали законными мужем и женой, -- то это только прекрасно и правильно? Речь идёт не о девственниках, если что.

Poll #1837520 Отсутствие секса до брака

Отсутствие секса до брака -- это...

... абсолютно нормально.
25(29.4%)
... абсолютно ненормально.
13(15.3%)
... нормально, если оба так решили.
20(23.5%)
... не имеет никакого значения, до или после свадьбы, если есть любовь и твёрдое желание создать семью.
27(31.8%)

.

аспазия

Бабушкины рассказы. Госпиталь

После того, как бабушка Лена проводила мужа, моего деда Федю, на войну, стало понятно, что нужно как можно быстрее выбираться из Москвы к матери в деревню, в Заполье. Прокормиться там с годовалым ребёнком, моей мамой, было гораздо легче, чем в холодном и наполовину обесточенном городе, где всю осень гоняли копать противотанковые рвы на пустой живот. Было очень тоскливо слушать одной у уличного радио, как Левитан торжественным скорбным голосом перечисляет города и населённые пункты, которые пришлось оставить войскам после упорных кровопролитных боёв, видеть, как от этих новостей люди меняются в лицах. Никто тогда не знал, устоит ли Москва. А под Рязанью были всё-таки мама, своё хозяйство, огород, родня.

Живя в деревне с матерью, с женой брата Коли Настей, с дочерью и племянниками, бабушка с начала до конца войны проработала санитаркой в военном госпитале в Мосолово, районном центре в нескольких километрах от Заполья. Госпиталь был дальний, эвакуированный, если не ошибаюсь, из Кременчуга, и располагался, как это часто бывало, в здании школы. Начальником госпиталя и главным врачом был очень хороший хирург, о котором бабушка всегда говорила с большим почтением. Много людей он спас. Как звали его, уж не вспомню. Точно Дмитрий… а вот отчество… Иванович? Петрович? Пусть Иванович. Бабушка выговаривала по-старинному – Димитрий. В госпитале он был царь и бог, пользовался настоящим авторитетом. Уважали и любили его все, от ординатора до кухонной судомойки. Его распоряжения и просьбы ловили на лету и выполняли с особым усердием. Такой вот человек был. Внимательный, вежливый всегда со всеми, не сволочной, думал и заботился о своих людях – как живут, что едят, как моральное состояние. Самострелов почти никогда не сдавал властям. К каждому имел свой подход. Но и спрашивал по полной. Правда, никто и так его не ослушивался и не халтурил. Работали много, часто во время большого поступления раненых валились спать там же, в палатах и операционных.

Collapse )

Предыдущие рассказы здесь.


аспазия

Бабушкины рассказы. Прапрабабушка Авдотья и "милый барин"

Бабушка моей бабушки Лены (то есть моя прапрабабушка) Авдотья Ерохина, баба Дуня, прожила, по семейным преданиям, очень долго, чуть не до ста лет. Это, судя по всему, миф. Точного года своего рождения она не знала, но его можно восстановить примерно по косвенным признакам. Младшая дочь Авдотьи, моя прабабка Наталья, родилась 1888 году, а старшая -- примерно в 1878. То есть если первый ребёнок появился у бабы Дуни, положим, в двадцать лет, то сама она родилась около 1858 года. А умерла перед войной, совсем слепая и полуглухая, но на своих ногах, то есть было ей приблизительно восемьдесят. Бабушка Лена рассказывала, как озоровали мальчишки – приносили слепой Авдотье дохлых мышей и говорили: «На, бабушка, попробуй». Та тянула их в рот и потом, конечно, ругалась, а мальчишки хохотали и получали за это от родителей подзатыльники.

Про свою мать Прасковью, которая захватила крепостное право, Авдотья рассказывала, что работы в поле у крестьянки тогда было столько, что однажды оставленная где-то в углу избы сковородка вросла в пол; что в страду ели на ходу, детей рожали в поле и носили с собой на работы грудных – в общем, всякие страсти. Можно предположить, что Прасковья родилась в промежуток между 1835 и 1845 годами. И это самая ранняя дата, которую я могу проследить в своём «генеалогическом древе». Вообще, в детстве часто слышала рассказы о тяжёлом труде не только времён крепостного права. К примеру, о том, как прабабушка Наталья при  НЭПе спала на берёзовом сучковатом полене, подкладывая его под голову вместо подушки, чтобы не проспать. А вставала часа в четыре кормить и выгонять скотину, ткать кули.  Бабушка Лена рассказывала, как в войну в госпитале врачи, сёстры и санитарки валились с ног и иногда спали вповалку, не успевая дойти до дома, прямо в операционных и палатах.

Сама Авдотья в юности, ещё до замужества, нанялась чёрной кухаркой к помещику Давыдову, которому при крепостном праве принадлежала часть Заполья. Она готовила не для барина, а для его прислуги и рабочих. Рабочими называли батраков, которых барин нанимал на определённый срок пахать, сеять, косить.  Помещика Дениса Петровича (если я верно вспомнила имя) вся челядь и за глаза, и в глаза называла только «милый барин». Судя по рассказам, неплохой был человек.

У Авдотьи получался какой-то совершенно необыкновенный ржаной хлеб. А хлеб тогда был основной крестьянской пищей, ели его гораздо больше, чем сейчас. Моя бабушка Лена и даже моя мама тот хлеб по Авдотьиному рецепту отлично помнили. Авдотья, а потом и Наталья, творили тесто в субботу (про хлеб только так говорилось: "творить") , а пекли на поду, сразу по четыре больших ковриги на всю семью на целую неделю. Внутри он был красновато-коричневым, плотным, но очень мягким, и таким, как бабушка говорила, духовитым, что сразу слюнки текли. Не черствел всю неделю. Пшеничная мука была не в ходу, это был деликатес, из неё делали только праздничные пироги. Барскому повару, знатоку французской кухни, такой хлеб никогда не удавался, поэтому к хозяйскому столу подавали только Авдотьин. К барскому обеду повар обычно отрезал от её каравая толстый кусище почти во весь круг – то есть величиной с хорошую тарелку – и называл его «барский ломотик», потому что любил выражаться деликатно, по-господски. Это выражение, «барский ломотик», из Авдотьиных рассказов перекочевало в нашу семью, к родителям, к брату с сестрой и ко мне.  Мы до сих пор так говорим, если кто-нибудь щедрой рукой отрезает особенно большой кусок. По бабушкиным словам, из-за того, что Авдотья, работая кухаркой, ежедневно вымешивала по несколько пудов теста, со временем лопаточные кости у неё сошлись друг с другом, так что в старости она казалась горбуньей.

Авдотья была в хороших отношениях со всем домом – и с «милым барином», который любил расспрашивать о семье, детях и хвалил её стряпню; с барским поваром; с прислугой и батраками, которых она каждый день кормила.

Однажды рабочие устроили забастовку, о которой сговаривались за обедом, при Авдотье. По условиям найма во время пахоты работникам полагались харчи в неограниченном количестве, сколько влезет. Это был хлеб, картошка, репа и другие овощи, разные каши, а постным маслом с молоком хоть залейся. Но никакого мяса или рыбы. Рабочие давно этим возмущались и однажды решили улучшить своё питание при помощи стачки. Приехали в поле, распрягли лошадей, улеглись под телеги. Кто закурил, кто заснул. На следующий день всё повторилось. Барин, обозревавший окрестности с балкона в подзорную трубу, увидел своих прохлаждающихся работников, вскочил на коня и прилетел разбираться. Разбор был недолгим, батраки его потом пересказали Авдотье. Барин сначала напомнил о том, сколько каждый из рабочих ему должен, потом о том, как их жёны зимой со слезами просили у него взять мужей на работу, потому что нищета и дети с голода воют. Застыдив и застращав мужиков таким образом, «милый барин» быстро выявил зачинщиков (которых сдали сами рабочие) и тут же их уволил. Остальные начали пахать. Кроме зачинщиков забастовки, жертвой классовой борьбы пал баринов любимый большой попугай редкой породы. На следующий день кто-то из рабочих потихоньку свернул бедняге шею – так и не доискались, кто именно.

Выйдя замуж, Авдотья взяла расчёт. Барину не хотелось её отпускать, но делать было нечего. На её место наняли новую кухарку. Спустя месяц рабочие снова взбунтовались, потому что хлеб новой кухарки по сравнению с Авдотьиным по вкусу казался глиной, да и по виду её тоже напоминал. Рабочие крутили из него катышки и кидали об стены, облепив ими всю кухню. Что же – барин самолично прикатил в Заполье и чуть не насильно забрал Авдотью обратно, тут же побросав в коляску её скарб. Так и проработала баба Дуня на барина до старости. Иногда зимой, когда не было сельскохозяйственных работ и не нужно было кормить батраков, она приезжала из поместья домой в село. С мужем, Степаном, Авдотье не повезло. Он сильно пил и дрался, бил её и детей. Когда буйствовал во хмелю, Авдотье с детьми приходилось прятаться от него в погребе. Так что по дому она сильно не скучала. Степан тоже занимался каким-то отхожим промыслом, не знаю, каким именно. Всякий раз, когда он уезжал, Авдотья молилась так: «Царица Небесная, лёгкой ему дороги, и хоть бы он не вернулся назад». Однажды её молитвы были услышаны – Степан умер где-то в городе.

Collapse )

_____________________________________________________

* В качестве музыкального сопровождения звучит жестокий романс «У церкви стояла карета» в исполнении Жанны Бичевской:

петергоф

Я проголосовала!

Я проголосовала! Кажется, впервые за… ой, даже страшно сказать, сколько лет. В последний и единственный раз делала это в восемнадцать – только потому, что наконец разрешили. Нужно же было разок куснуть ставший доступным запретный плод. А сегодня внутренний голос неожиданно сказал: «Маша, надо пойти». И я послушалась.
 
Голосовала за КПРФ. Не потому, чтобы я твёрдо  знала, чего они хотят и к чему призывают (ну, наверно, всё взять и поделить – а что ещё?). Просто по рекомендации хорошего человека. Как-нибудь иначе голосовать у меня и не получилось бы, ибо страшно далека от политики. Разве что наугад, вслепую, сердцем, так сказать.
 
На избирательном участке была история. Голосовала в своей старой музыкальной школе, в которую ходила в детстве. Там лифта нет и крутая лестница на второй этаж. Вхожу, смотрю, на площадке между двумя пролётами на перилах висит бабушка, а около неё какие-то женщины хлопочут. Согбенная такая сухенькая интеллигентная старушка, в драповом пальто и серой шальке, у моей бабушки такая же была. На вид старушке лет сто. Висит, опершись на перила, отдыхает, преодолев первый пролёт. Давно уже, видно, отдыхает. Одна из женщин, стоящих рядом, говорит взволнованно: «Вам же на дом надо было вызвать представителей комиссии. Они бы пришли на дом! Что ж вы не вызвали?». Потому что чувствует, что бабушка с пути не свернёт, но ноги ей отказывают, так что придётся им её наверх волочь практически на руках. Я отстояла очередь в количестве одного человека, получила бюллетень, нарисовала галочки, кинула в урну. Тут как раз и бабушку принесли. Она очень достойно взяла свои бюллетени, надев очки, внимательно их изучила и учтиво попросила всё-таки показать, где там строчка «за коммунистов». Чтобы не ошибиться. Вот это я понимаю, идейный человек. Вот это гражданская ответственность, вот это вера в идеалы. Да-а, были люди в наше время… Богатыри – не вы!
аспазия

Бабушкины рассказы. Заполье

Заполье было большим селом в тысячу домов под Рязанью, с несколькими длинными улицами и храмом. До отмены крепостного права оно принадлежало нескольким помещикам. Улица, на которой стоял дом прабабки Натальи, называлась Давыдовской по фамилии барина, когда-то ей владевшего.

Религиозное воспитание, пост и праздники

Наталья была неграмотной, Писания не читала, но относилась к нему с большим почтением. Знала рассказы о сотворении мира, о Великом потопе, кое-что из Евангелия и молитвы «Отче наш», «Верую» и «Богородицу»*, в то время как большинство баб в Заполье знали только коротенькую «Отче наш». Наталья научила этим молитвам своих детей, а моя бабушка, в свою очередь, меня, когда мне было лет семь. Я тогда не понимала их смысла, но очень любила сочетания загадочных для меня церковнославянских слов: «Распятого же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна…». Это была какая-то таинственная песня, смысл которой иногда улавливался, но до конца не открывался. Бабушка учила меня молиться каждый вечер перед сном и креститься перед едой. Сама она обычно читала молитвы долго и с чувством. Потом, живя с родителями, которые были совсем не религиозными, я стеснялась молиться и креститься и годам к двенадцати, конечно, совсем отучилась. Но сами молитвы и древнерусский язык до сих пор люблю.

До революции в Заполье служило два попа: один жадный, вымогавший и забиравший себе милостыню на церковь, а второй добрый, всё раздававший бедным, даже яйца и кусочки куличей, которые ему дарили на Пасху. Однако в отношении богослужения добрый поп был требовательным и отказывался венчать пары, если невеста не знала «Отче наш», а жених «Верую», которые им полагалось читать во время обряда венчания. Так что всем запольским женихам и невестам приходилось вызубривать эти молитвы.

Во время Великого поста Наталья с детьми всегда говели. Ещё Наталья весь год не ела скоромного каждую среду и пятницу, хотя детей к этому не принуждала. Но Великий пост был обязателен для всех без исключения. Бабушка Лена начала поститься с пяти-шести лет. Дома в сенях и в кладовке хранились молоко, сметана на продажу; свисали с потолка большие куски копчёного сала; лежала, как бабушка говорила, «сухая» (то есть сырокопчёная) колбаса, которую выдавали с пенсией за погибшего на железной дороге отца. И всё это во время поста трогать не разрешалось. Лена иногда ночью пробиралась в сени и грызла колбасу или лизала сметану. Когда Наталья обнаруживала следы преступления, бабушка всё сваливала на мышей. Мыши, мол, обгрызли. Наталья только качала головой и говорила: «Какие-то мыши у нас рукастые завелись – обгрызли колбасу и завернули её обратно в рогожку». Иногда и старший брат Вася нарушал табу: уходя на гулянки, отрезал от окорока кусок-другой на закусь. Вот ему Наталья давала подзатыльников.

На Пасху пекли множество куличей, красили и «катали» яйца (это какая-то игра, смысла которой не помню), делали творожные пасхи. У меня до сих пор сохранилась старая бабушкина пасочница из четырёх растрескавшихся дощечек в форме усечённого конуса на верёвочке, с вырезанными цветами и буквами Х и В.

На Рождество парни и девки ходила по домам, пели, просили угощения. Это было то, что на Украине называется колядками, хотя именно такого слова бабушка никогда не употребляла. Маленькие дети, включая бабушку, просто баловались. Однажды где-то раздобыли бычьи рога и бегали от дома к дому, приставляли их к окнам, пугали соседей. Один раз, спасаясь от выбежавшей из дома ругающейся соседки, бабушка споткнулась и сама налетела на эти рога животом, больно. На Троицу ставили на крыльцо молодые берёзки. На Вознесение из белой муки пекли жаворонков и лестницы -- те, «по которым Спаситель на небо залез».

Collapse )

Семьи братьев и сестры

Первой из детей Кузнецовых замуж вышла бабушкина сестра Маня, вскорости женился Коля, а за ним старший Вася. Все их любовные истории разворачивались на глазах у бабушки и всего Заполья, как это обычно принято в деревне. Маня выскочила замуж шестнадцати лет за Васю Субботина. Был у неё ещё один поклонник по прозвищу Бурдон (имя его уже не вспомню). Он был робким, смешным, немножко чудным, был безответно влюблён в Маню, долго и старательно за ней ухаживал: каждый вечер приносил девкам, Мане и маленькой Лене, конфеты, семечки, жамки (пряники). Хоть Маня конфетами и угощалась, нравился ей только Вася Субботин. Как только Бурдон ненадолго уехал куда-то из села, Маня с Васей повенчались, а позднее записались в колхозной конторе. И удивительно нежно любили друг друга всю жизнь. Вася, слава Богу, вернулся с войны. Вместе они прожили лет шестьдесят, до его смерти. Детей начали производить на свет, как только поженились, и продолжали чуть не до пенсии. Их первые внуки были старше их младших детей. Мама вспоминает, как смешно Вася Субботин ревновал её тётку Маню, когда им обоим уже было под пятьдесят, и они в представлении моей юной мамы были очень старыми для какой бы то ни было любви. Бурдон, узнав о свадьбе Мани, был вне себя и долго пьянствовал с горя. Потом он тоже женился. Его жена, которую все звали Бурдонихой, им помыкала и однажды проломила ему голову замком при всём честном народе.

Бабушкин брат Коля женился на Насте Ерохиной. Бабушка считала её некрасивой. Говорила: "Рыжая, в конопушках, нос востренький, лоснится, волосы колечками вкруг лба". Настя была тихой, сговорчивой, работящей, работала в колхозе на всех тяжёлых полевых работах. Её Коля погиб на войне, а сама она всю жизнь прожила со свекровью, с прабабкой Натальей, называла её «мамашей» и, когда все дети Натальи разъехались, стала ей единственной поддержкой. У Насти с Колей было двое сыновей. Когда началась война и Колю забрали на фронт, второй ребёнок ещё не родился. Настя попыталась его вытравить, раз осталась без мужика -- пила хинин. Но Коле-младшему всё равно суждено было появиться на свет. Он родился заикой и отставал в умственном развитии; в юности покончил с собой.

У бабушкиного старшего брата Васи была гармонь, на которой он играл на всех гулянках. Он нравился многим девкам, но больше всех Марусе, его будущей жене. У них с Васей на сеновале разыгралась горячая любовь, в результате которой Маруся, натурально, забеременела. Тогда Вася забросил гармонь и совсем перестал ходить на гулянки, чтобы не встречаться с Марусей, потому что жениться ему не хотелось. Наталья с такими вещами шутить не любила. Она сказала: «Сынок, любил кататься, люби и саночки возить. Завтра пойду Марью сватать». Маруся «надышаться на Васю не могла», как говорила бабушка. Она была бойкой, весёлой -- заводной, как бы сейчас сказали. В деревне все всегда поэты, но она сочиняла самые смешные частушки и песенки. На их с Васей свадьбе Маруся, которая с трудом помещалась за столом из-за большого круглого живота, спела такую частушку собственного сочинения:
                                                                    
Милый Вася, я снеслася,
Милый Вася, под крыльцом,
Милый Вася, дай мне руку,
Я не вылезу с яйцом!

Маруся дождалась Васю с войны и они прожили вместе всю жизнь сначала в Заполье, потом в Орехово-Зуево под Москвой. И Вася, и Маня были очень темпераментными, и первые годы их семейной жизни прошли бурно. Они развлекали соседей постоянными потасовками: то Вася бегал за Марусей вокруг дома с топором, а она с воплями от него; то Маруся вышибала Васю на улицу посреди ночи на мороз, а он бешено стучался во все окна и двери, отбивая кулаки. После войны они остепенились и зажили тихо. Моя мама однажды гостила у них в Орехово-Зуево. Она была очень дружна со своей двоюродной сестрой Зойкой, Васиной старшей дочерью, той самой, которая в Манином животе не помещалась под свадебный стол. Зойка стала педиатром. Всего у них было шестеро (если не ошибаюсь) детей.

В следующий раз запишу рассказы прапрабабушки Авдотьи про «милого барина».


___________________________________________________

* Молитва «Богородице Дево, радуйся»



Богородице Дево, радуйся,
Благодатная Марие, Господь с Тобою:
Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего,
Яко Спаса родила еси душ наших.

аспазия

Бабушкины рассказы. Сашка Дужкин

Продолжаю вспоминать бабушкины рассказы.
 
Итак, к началу тридцатых прабабка Наталья с детьми встали на ноги, построили два дома, обросли хозяйством, создали семейную артель по производству кулей. Позже старший сын Вася женился, отделился, разобрал и увез с собой один из домов. Маня выскочила замуж в шестнадцать лет. Бабушка Лена рассказывала: в это время прабабка Наталья вечером, сделав все дела, садилась во дворе на скамейку, прислушивалась к своему хозяйству и говорила: «Господи, какая же благодать. Дети дома, скотина загнана, курочки в сарае квохчут, поросята хрюкают, все сыты, здоровы, всего довольно». И тут коллективизация. У прабабки всё отобрали бедняки-«активисты» и коммунисты во главе с председателем колхоза Царёвым (от него потом ещё во время войны натерпелись). И Наталья всё отдала, потому что деваться было некуда - она и так считалась «кулачкой» и ей грозил Нарым. Про то, как забрали ткацкие станки, коров, овец и поросят, зерно, сало, сметану, творог и масло, что были на продажу, даже бабушка вспоминать не любила, а для её матери Натальи это был очень тяжёлый удар. Но перенесла, она и не то ещё переживала. По протекции её брата Харлама, бедняка-активиста, им оставили только одну маленькую комолую корову по кличке Лазунька. Так её прозвали, потому что могла пролезть в любую дырку. Эта корова всё время терялась, и её постоянно приводили домой соседи, в чьи дворы она проникала через прорехи в плетне. Тут Царёв дал маху. Когда раздоилась, Лазунька оказалась очень молочной: молока давала за троих, и жирность была какая-то неописуемая, измерительный прибор зашкаливало. Так что прабабка умудрилась и с одной коровой продолжать торговать творогом и сметаной. Через несколько лет кто-то из завистливых соседей ударил корову ногой по вымени. Половина вымени отсохла, но и так Лазунька давала молока больше, чем коровы у многих в селе.
 
Первой бабушкиной любовью был Сашка Дужкин. В школе они сидели за одной партой. Родители его были настоящие кулаки, владели маслобойкой и лавкой и всегда помогали Наталье. Бабушка вспоминала, как в детстве ходила в лавку Дужкиных с одним пятачком, а Сашина мать накладывала ей за него конфет на рубль. Сашка «ходил чисто», то есть у него была хорошая одежда, а бабулю в детстве одевали по-сиротски, в то, что осталось от старших братьев и сестры. Сашка носил бабушкину сумку с книгами из школы и в мороз надевал ей свои меховые рукавицы. Годам к пятнадцати все, в том числе родители, считали их за наречённых жениха и невесту. Но в начале тридцатых Дужкиных раскулачили и выслали. Дядя Харлам накануне рассказал про планируемое раскулачивание Наталье с детьми, и ночью моя бабушка побежала к  Дужкиным предупредить, что на рассвете их придут раскулачивать. Они раздали деньги родным, спрятали ценные вещи, какие успели. Утром бабушка видела, как всё хозяйство Дужкиных, лавку, маслобойку растащили и разломали, а хозяев вместе с детьми увезли в Рязань, остался только давно женатый старший сын. А бабушка стала «невестой без места».

Прошло три года. Бабушка вступила сначала в колхоз, потом в комсомол. Приходилось присутствовать при раскулачиваниях. Она никогда ничего не брала себе в отличие от многих других. Бабушка помнила, как разворовывали церковь. Некая Устинья из активисток села на икону, отчего та раскололась, а у Устиньи, по бабушкиным словам, вскоре перекосило лицо, перестал закрываться рот, и из него постоянно текли слюни.

Бабушка в колхозе почти не работала, потому что пела в большом рязанском хоре. Трудодни ей засчитывались за выступления. У неё было много «женихов», но всё это было несерьёзно, пока за ней не начал ухаживать мой дед Федя. Он был старше на несколько лет, считался очень обстоятельным и солидным кавалером. В Заполье Федю звали Культурой, потому что он окончил десятилетку, а не семилетку (что было большой редкостью) и уже несколько раз съездил в Москву, приискивая себе место. Отец Фёдора, Григорий Григорьевич Гущин, по прозвищу Гэ-Гэ, всю жизнь прожил в извозчиках в Питере, приезжая домой только на большие праздники. Его жена Агафья подозревала, что в Питере у мужа есть вторая семья. А об Агафье поговаривали, что младший Федин брат Петька не от Гэ-Гэ, потому что вышел совсем не в гущинскую черняво-кудрявую породу.  Гущины считались зажиточными. У них был самый лучший в Заполье сад, куда бабушка в детстве лазила за яблоками.
 
Однажды бабушка Лена копалась на огороде и вдруг увидела длинного худого человека в черном костюме. Это был её Саша Дужкин, хоть она его сразу и не узнала. Он очень изменился, вырос и  отощал, превратился в скелет, в кожу и кости. Родители его умерли в ссылке. Везли их в вагонах для скота. Выбросили на севере в лесу, в диком месте, где не было ни одной живой души и стаи комарья и гнуса. Люди начали мереть, и Сашины мать с отцом тогда же умерли, сразу после приезда. Постепенно ссыльные прижились, вырыли землянки, нашли в пятидесяти верстах деревню, где добыли спичек и соли. Спустя три года жизни на поселении Саше было разрешено вернуться домой. Хотя, возможно, он, как и многие, просто сбежал. Саша заехал в Заполье по дороге в Москву повидаться с братом и с надеждой жениться на бабушке. Однако Дужкин уехал один, Наталья не отпустила с ним Лену. Но позднее, в Москве,  эта история имела продолжение... Бабушка говорила, что когда выходила замуж,  не очень-то любила Федю, а прониклась к нему нежными чувствами только несколько лет спустя. Её мать очень хотела, чтобы они поженились, и когда Федя посватался, сильно убеждала принять предложение. Аргументировала странной поговоркой: «Засиделых городов нет». Бабушка не прогадала и была очень счастлива с Федей до самой войны.

В следующий раз напишу, что вспомню, про их жизнь в Москве после женитьбы.