Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

йа

Атака лёгкой кавалерии

Есть два "батальных" стихотворения, от которых у меня всегда мороз по коже и слёзы на глазах – лермонтовское "Бородино" и "Атака лёгкой кавалерии" Теннисона. Оба широко и искренне любимы у себя на родине, разошлись на цитаты, включены в школьную программу, обязательны для заучивания наизусть и оба о невыигранных сражениях.

Описанная Теннисоном атака английской лёгкой кавалерии 25 (по русскому стилю 13-го) октября 1854 года в Крыму под Балаклавой просто не могла не попасть в поле зрение литературы и публицистики. Всё в той сшибке трагично, ярко и возвышенно, как в рыцарском романе. Совершенно бездарный командующий, лорд Реглан, не владея всей информацией о местонахождении противника, по недоразумению послал бригаду лёгкой кавалерии под командованием графа Кардигана, состоящую из 673-х человек, в атаку против всей русской армии, прямо на палящие картечью пушки. За двадцать минут той бойни английская лёгкая кавалерия перестала существовать. Понимая, что атака бессмысленна и самоубийственна, англичане выполнили приказ и отчаянно-бешено рванули навстречу русским по команде Кардигана: с места рысью, галопом и в атаку. Сам Кардиган помчался впереди всех со словами "Вперед, последний из Кардиганов!". "England expects that every man will do his duty. Англия ждет, что каждый выполнит свой долг", – гласил флажковый сигнал, поднятый перед Трафальгарской битвой на флагмане Нельсона. Вот и под Балаклавой английские кавалеристы выполнили свой долг, потому что были офицерами и джентльменами.

Theirs not to make reply,
Theirs not to reason why,
Theirs but to do and die:
Into the valley of Death
Rode the six hundred.


Точно так же во время следующей турецкой кампании наши колонны расстреливались прямой наводкой, но пытались под огнём продолжать держать строй и по приказу командиров ровняли ряды вместо того, чтобы залечь по окопам – ведь "пулям кланяться стыдно". Окопные войны были в будущем, уже недалёком.

Collapse )

аспазия

Загадка рисованная

Разглядывая рисунки на полях своих школьных тетрадок, вспоминала, что я тогда читала, какую музыку слушала или какие фильмы смотрела. Потому что вдохновляли меня главным образом литературные и исторические персонажи. Интересно, угадаете, кто есть кто? Некоторые очень узнаваемы, другие меньше.

Collapse )
аспазия

Бабушкины рассказы. Прапрабабушка Авдотья и "милый барин"

Бабушка моей бабушки Лены (то есть моя прапрабабушка) Авдотья Ерохина, баба Дуня, прожила, по семейным преданиям, очень долго, чуть не до ста лет. Это, судя по всему, миф. Точного года своего рождения она не знала, но его можно восстановить примерно по косвенным признакам. Младшая дочь Авдотьи, моя прабабка Наталья, родилась 1888 году, а старшая -- примерно в 1878. То есть если первый ребёнок появился у бабы Дуни, положим, в двадцать лет, то сама она родилась около 1858 года. А умерла перед войной, совсем слепая и полуглухая, но на своих ногах, то есть было ей приблизительно восемьдесят. Бабушка Лена рассказывала, как озоровали мальчишки – приносили слепой Авдотье дохлых мышей и говорили: «На, бабушка, попробуй». Та тянула их в рот и потом, конечно, ругалась, а мальчишки хохотали и получали за это от родителей подзатыльники.

Про свою мать Прасковью, которая захватила крепостное право, Авдотья рассказывала, что работы в поле у крестьянки тогда было столько, что однажды оставленная где-то в углу избы сковородка вросла в пол; что в страду ели на ходу, детей рожали в поле и носили с собой на работы грудных – в общем, всякие страсти. Можно предположить, что Прасковья родилась в промежуток между 1835 и 1845 годами. И это самая ранняя дата, которую я могу проследить в своём «генеалогическом древе». Вообще, в детстве часто слышала рассказы о тяжёлом труде не только времён крепостного права. К примеру, о том, как прабабушка Наталья при  НЭПе спала на берёзовом сучковатом полене, подкладывая его под голову вместо подушки, чтобы не проспать. А вставала часа в четыре кормить и выгонять скотину, ткать кули.  Бабушка Лена рассказывала, как в войну в госпитале врачи, сёстры и санитарки валились с ног и иногда спали вповалку, не успевая дойти до дома, прямо в операционных и палатах.

Сама Авдотья в юности, ещё до замужества, нанялась чёрной кухаркой к помещику Давыдову, которому при крепостном праве принадлежала часть Заполья. Она готовила не для барина, а для его прислуги и рабочих. Рабочими называли батраков, которых барин нанимал на определённый срок пахать, сеять, косить.  Помещика Дениса Петровича (если я верно вспомнила имя) вся челядь и за глаза, и в глаза называла только «милый барин». Судя по рассказам, неплохой был человек.

У Авдотьи получался какой-то совершенно необыкновенный ржаной хлеб. А хлеб тогда был основной крестьянской пищей, ели его гораздо больше, чем сейчас. Моя бабушка Лена и даже моя мама тот хлеб по Авдотьиному рецепту отлично помнили. Авдотья, а потом и Наталья, творили тесто в субботу (про хлеб только так говорилось: "творить") , а пекли на поду, сразу по четыре больших ковриги на всю семью на целую неделю. Внутри он был красновато-коричневым, плотным, но очень мягким, и таким, как бабушка говорила, духовитым, что сразу слюнки текли. Не черствел всю неделю. Пшеничная мука была не в ходу, это был деликатес, из неё делали только праздничные пироги. Барскому повару, знатоку французской кухни, такой хлеб никогда не удавался, поэтому к хозяйскому столу подавали только Авдотьин. К барскому обеду повар обычно отрезал от её каравая толстый кусище почти во весь круг – то есть величиной с хорошую тарелку – и называл его «барский ломотик», потому что любил выражаться деликатно, по-господски. Это выражение, «барский ломотик», из Авдотьиных рассказов перекочевало в нашу семью, к родителям, к брату с сестрой и ко мне.  Мы до сих пор так говорим, если кто-нибудь щедрой рукой отрезает особенно большой кусок. По бабушкиным словам, из-за того, что Авдотья, работая кухаркой, ежедневно вымешивала по несколько пудов теста, со временем лопаточные кости у неё сошлись друг с другом, так что в старости она казалась горбуньей.

Авдотья была в хороших отношениях со всем домом – и с «милым барином», который любил расспрашивать о семье, детях и хвалил её стряпню; с барским поваром; с прислугой и батраками, которых она каждый день кормила.

Однажды рабочие устроили забастовку, о которой сговаривались за обедом, при Авдотье. По условиям найма во время пахоты работникам полагались харчи в неограниченном количестве, сколько влезет. Это был хлеб, картошка, репа и другие овощи, разные каши, а постным маслом с молоком хоть залейся. Но никакого мяса или рыбы. Рабочие давно этим возмущались и однажды решили улучшить своё питание при помощи стачки. Приехали в поле, распрягли лошадей, улеглись под телеги. Кто закурил, кто заснул. На следующий день всё повторилось. Барин, обозревавший окрестности с балкона в подзорную трубу, увидел своих прохлаждающихся работников, вскочил на коня и прилетел разбираться. Разбор был недолгим, батраки его потом пересказали Авдотье. Барин сначала напомнил о том, сколько каждый из рабочих ему должен, потом о том, как их жёны зимой со слезами просили у него взять мужей на работу, потому что нищета и дети с голода воют. Застыдив и застращав мужиков таким образом, «милый барин» быстро выявил зачинщиков (которых сдали сами рабочие) и тут же их уволил. Остальные начали пахать. Кроме зачинщиков забастовки, жертвой классовой борьбы пал баринов любимый большой попугай редкой породы. На следующий день кто-то из рабочих потихоньку свернул бедняге шею – так и не доискались, кто именно.

Выйдя замуж, Авдотья взяла расчёт. Барину не хотелось её отпускать, но делать было нечего. На её место наняли новую кухарку. Спустя месяц рабочие снова взбунтовались, потому что хлеб новой кухарки по сравнению с Авдотьиным по вкусу казался глиной, да и по виду её тоже напоминал. Рабочие крутили из него катышки и кидали об стены, облепив ими всю кухню. Что же – барин самолично прикатил в Заполье и чуть не насильно забрал Авдотью обратно, тут же побросав в коляску её скарб. Так и проработала баба Дуня на барина до старости. Иногда зимой, когда не было сельскохозяйственных работ и не нужно было кормить батраков, она приезжала из поместья домой в село. С мужем, Степаном, Авдотье не повезло. Он сильно пил и дрался, бил её и детей. Когда буйствовал во хмелю, Авдотье с детьми приходилось прятаться от него в погребе. Так что по дому она сильно не скучала. Степан тоже занимался каким-то отхожим промыслом, не знаю, каким именно. Всякий раз, когда он уезжал, Авдотья молилась так: «Царица Небесная, лёгкой ему дороги, и хоть бы он не вернулся назад». Однажды её молитвы были услышаны – Степан умер где-то в городе.

Collapse )

_____________________________________________________

* В качестве музыкального сопровождения звучит жестокий романс «У церкви стояла карета» в исполнении Жанны Бичевской:

аспазия

Нашлось ещё несколько старых фото

Вдохновившись акунинским проектом «Фото как хокку», все последние недели мучила родителей, тётю и сестёр-братьев просьбами поискать старые прабабушкины-прадедушкины фотографии. Фотографий когда-то было немало, и некоторые я даже сама в детстве видела. Потом большая их часть сгорела, а другие как сквозь землю провалились во время разъездов и переездов. От нескольких остались только ксерокопии. Моя активная деятельность увенчалась успехом – кое-что отыскалось и вчера наконец попало ко мне в руки. Была счастлива. Теперь я то, что осталось,  из рук уже не выпущу, не дам опять затеряться. 


Если кликнуть по фотографии раз, а потом ещё раз, она увеличится.

На этой фотографии мой прадед по отцовской линии Пётр Глухов, его жена, моя прабабка Евгения Иосифовна Глухова, урождённая Леонова. На коленях у бабы Жени (так её называют родители) – моя бабушка Маруся,  Мария Петровна Глухова-Калганова, которой здесь нет ещё года.  Это конец 1914-го или самое начало 1915-го, Тула.
 
Прадед Пётр был призван в армию с началом Германской  войны в 1914-м году. Зимой приехал на побывку, и они с прабабушкой снялись на память. Представляю, как долго их усаживали перед фотоаппаратом, как они старались принять нужную позу и не моргнуть… Очень скоро после этого, спустя несколько месяцев, прадед Пётр погиб в Карпатах.* Уже после его смерти у прабабушки родился их сын, младший брат бабы Маруси, который умер маленьким сразу после революции. От прадеда Петра осталось карманное Евангелие 1904-го года издания с дарственной подписью «На память от Хабаровского» и датой: 8/I – 1905 г. Точно знаю, это была суббота… Судя по этой фотографии, бабушка Маруся сильно похожа на отца.
 
Позже прабабушка Женя снова вышла замуж, у неё было ещё два сына и дочь. Вот её снимок примерно 1930-го года со вторым мужем, детьми и ещё какими-то родственниками. Бабушка Маня здесь стоит. А Женя, по-моему, очень мало изменилась с 1915-го.


 
А вот бабушка Маруся  лет в восемнадцать, то есть около 1932 года, вся окутанная волосами, как русалка. У неё всегда были очень длинные косы. Я их помню полуседыми, уложенными большим пучком или двойной короной,  больше по фотографиям, чем в действительности -- бабушка Маня умерла, когда мне шёл пятый год. На этой фотографии Маруся студентка Школы торгового ученичества. Практику, как мама рассказывала, она проходила в Елисеевском магазине. Сохранился её студенческий билет и значок с аббревиатурой ШТУ.


 
Ещё – ура! – обнаружилась фотография деда Васи с бабушкой Маней, ксерокопию которой я уже публиковала.


 
Смотрю на фотографии и думаю, что семейная история, как и сама семья, всегда хранилась у нас  бабушками.  Мужчины дедушками так никогда и не сделались, навсегда остались молодыми. Один прадед погиб во время Первой мировой войны, второй – во время Гражданской. Оба деда погибли в Великую Отечественную. Характерная, наверно, для XX века и для  крестьянского сословия картина.

_____________
* В качестве музыкального сопровождения звучит казачья песня "По горам Карпатским" в исполнении Петра Налича.
аспазия

Бабушкины рассказы. Сашка Дужкин

Продолжаю вспоминать бабушкины рассказы.
 
Итак, к началу тридцатых прабабка Наталья с детьми встали на ноги, построили два дома, обросли хозяйством, создали семейную артель по производству кулей. Позже старший сын Вася женился, отделился, разобрал и увез с собой один из домов. Маня выскочила замуж в шестнадцать лет. Бабушка Лена рассказывала: в это время прабабка Наталья вечером, сделав все дела, садилась во дворе на скамейку, прислушивалась к своему хозяйству и говорила: «Господи, какая же благодать. Дети дома, скотина загнана, курочки в сарае квохчут, поросята хрюкают, все сыты, здоровы, всего довольно». И тут коллективизация. У прабабки всё отобрали бедняки-«активисты» и коммунисты во главе с председателем колхоза Царёвым (от него потом ещё во время войны натерпелись). И Наталья всё отдала, потому что деваться было некуда - она и так считалась «кулачкой» и ей грозил Нарым. Про то, как забрали ткацкие станки, коров, овец и поросят, зерно, сало, сметану, творог и масло, что были на продажу, даже бабушка вспоминать не любила, а для её матери Натальи это был очень тяжёлый удар. Но перенесла, она и не то ещё переживала. По протекции её брата Харлама, бедняка-активиста, им оставили только одну маленькую комолую корову по кличке Лазунька. Так её прозвали, потому что могла пролезть в любую дырку. Эта корова всё время терялась, и её постоянно приводили домой соседи, в чьи дворы она проникала через прорехи в плетне. Тут Царёв дал маху. Когда раздоилась, Лазунька оказалась очень молочной: молока давала за троих, и жирность была какая-то неописуемая, измерительный прибор зашкаливало. Так что прабабка умудрилась и с одной коровой продолжать торговать творогом и сметаной. Через несколько лет кто-то из завистливых соседей ударил корову ногой по вымени. Половина вымени отсохла, но и так Лазунька давала молока больше, чем коровы у многих в селе.
 
Первой бабушкиной любовью был Сашка Дужкин. В школе они сидели за одной партой. Родители его были настоящие кулаки, владели маслобойкой и лавкой и всегда помогали Наталье. Бабушка вспоминала, как в детстве ходила в лавку Дужкиных с одним пятачком, а Сашина мать накладывала ей за него конфет на рубль. Сашка «ходил чисто», то есть у него была хорошая одежда, а бабулю в детстве одевали по-сиротски, в то, что осталось от старших братьев и сестры. Сашка носил бабушкину сумку с книгами из школы и в мороз надевал ей свои меховые рукавицы. Годам к пятнадцати все, в том числе родители, считали их за наречённых жениха и невесту. Но в начале тридцатых Дужкиных раскулачили и выслали. Дядя Харлам накануне рассказал про планируемое раскулачивание Наталье с детьми, и ночью моя бабушка побежала к  Дужкиным предупредить, что на рассвете их придут раскулачивать. Они раздали деньги родным, спрятали ценные вещи, какие успели. Утром бабушка видела, как всё хозяйство Дужкиных, лавку, маслобойку растащили и разломали, а хозяев вместе с детьми увезли в Рязань, остался только давно женатый старший сын. А бабушка стала «невестой без места».

Прошло три года. Бабушка вступила сначала в колхоз, потом в комсомол. Приходилось присутствовать при раскулачиваниях. Она никогда ничего не брала себе в отличие от многих других. Бабушка помнила, как разворовывали церковь. Некая Устинья из активисток села на икону, отчего та раскололась, а у Устиньи, по бабушкиным словам, вскоре перекосило лицо, перестал закрываться рот, и из него постоянно текли слюни.

Бабушка в колхозе почти не работала, потому что пела в большом рязанском хоре. Трудодни ей засчитывались за выступления. У неё было много «женихов», но всё это было несерьёзно, пока за ней не начал ухаживать мой дед Федя. Он был старше на несколько лет, считался очень обстоятельным и солидным кавалером. В Заполье Федю звали Культурой, потому что он окончил десятилетку, а не семилетку (что было большой редкостью) и уже несколько раз съездил в Москву, приискивая себе место. Отец Фёдора, Григорий Григорьевич Гущин, по прозвищу Гэ-Гэ, всю жизнь прожил в извозчиках в Питере, приезжая домой только на большие праздники. Его жена Агафья подозревала, что в Питере у мужа есть вторая семья. А об Агафье поговаривали, что младший Федин брат Петька не от Гэ-Гэ, потому что вышел совсем не в гущинскую черняво-кудрявую породу.  Гущины считались зажиточными. У них был самый лучший в Заполье сад, куда бабушка в детстве лазила за яблоками.
 
Однажды бабушка Лена копалась на огороде и вдруг увидела длинного худого человека в черном костюме. Это был её Саша Дужкин, хоть она его сразу и не узнала. Он очень изменился, вырос и  отощал, превратился в скелет, в кожу и кости. Родители его умерли в ссылке. Везли их в вагонах для скота. Выбросили на севере в лесу, в диком месте, где не было ни одной живой души и стаи комарья и гнуса. Люди начали мереть, и Сашины мать с отцом тогда же умерли, сразу после приезда. Постепенно ссыльные прижились, вырыли землянки, нашли в пятидесяти верстах деревню, где добыли спичек и соли. Спустя три года жизни на поселении Саше было разрешено вернуться домой. Хотя, возможно, он, как и многие, просто сбежал. Саша заехал в Заполье по дороге в Москву повидаться с братом и с надеждой жениться на бабушке. Однако Дужкин уехал один, Наталья не отпустила с ним Лену. Но позднее, в Москве,  эта история имела продолжение... Бабушка говорила, что когда выходила замуж,  не очень-то любила Федю, а прониклась к нему нежными чувствами только несколько лет спустя. Её мать очень хотела, чтобы они поженились, и когда Федя посватался, сильно убеждала принять предложение. Аргументировала странной поговоркой: «Засиделых городов нет». Бабушка не прогадала и была очень счастлива с Федей до самой войны.

В следующий раз напишу, что вспомню, про их жизнь в Москве после женитьбы.
амели

Тишь и тлен на день банкира

День финансового работника, который мы отпраздновали в этом году на кладбище, отмечается, оказывается, 8 сентября, аккурат в годовщину Куликовской битвы. Я об этом не знала, пока он не наступил. Наступил, а потом прошёл, тихо-мирно, без поздравлений. К вечеру мы с коллегой решили, что всё-таки нехорошо так, надо бы отметить -- разом уже и битву, и наш профессиональный праздник. Ещё погода тогда отличная установилась, солнышко, тепло, потянуло на природу. А с природой в нашей промышленной Красной Пресне дело плохо. Все свободные лавки в скверах после шести забиты обнимающимися тинейджерами и мамочками с детьми и колясками. Вот таким образом нужда завела нас на Ваганьковское кладбище.

Давно я не была на таких старых кладбищах. Там, где мы сидели, никого уже давно не хоронили. Да и негде бы было, всё уже забито под завязку. Там вообще не было почти никого из живых. Только тишь и тлен и симпатичная дворняга ленивого вида.



Это, видимо, о ней говорила табличка на воротах: "Осторожно, территория охраняется собаками". Но собака ничего не охраняла, а валялась на газоне рядом с выставленными на продажу надгробиями. Всё кладбище -- густой, пустой и очень тихий парк, почти лес, полный крестов, памятников и свободных лавочек, которые нам и требовались.



Мы гуляли, сидели, оглядывались по сторонам, разговаривали, пили вино, и я думала сначала -- зачем это всё. Для чего нужно кладбище, зачем люди натащили сюда столько красивых камней, выдолбили на них все эти надписи, обращаясь к недешёвым мастерам, зачем наставили изящных чугунных решёток и выращивают внутри них цветы. И потом увидела: старые кладбища, подобные Ваганьковскому, -- овеществлённая любовь. Люди умирают, а память и любовь, которой их любили другие люди, остаются ещё на некоторое время и материализуются здесь, на кладбище. Сначала они большие, потом уменьшаются, позже совсем пропадают -- и тогда больше не красятся решётки и не выращиваются цветы. Заброшенных могил много.


Заброшенная могила. Её насельника уже никто не любит.

Все эти камни, трогательные надписи, огромные или маленькие плиты -- попытка ухватить за хвост, хотя бы отчасти сохранить, не дать сгинуть совсем, до конца, тому, что было счастьем, смыслом, сутью существования. Попытка создать свой личный монумент другому человеку, с которым уходит часть жизни, -- а значит, и себе тоже монумент. Ещё старое кладбище --  территория семьи. Одиночки быстро зарастают травой и совсем растворяются во времени. А тут лежат семейные. Или даже целые семьи лежат, постепенно собираясь вместе.


Семейная могила



Немало надгробий, на которых имена жены, а потом детей подбиты на гранит к имени отца и мужа позднее. Или наоборот, имя отца более свежее, чем его жены и детей. Есть общие могилы, где разница между годами смерти мужа и жены -- год или два; есть -- где дата смерти общая для всех . Меняются шрифты надписей, пропадают яти, а смысл одинаковый: незабвенному папочке, сынку, доченьке, дорогой маме…
Collapse )