Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

аспазия

Бабушкины рассказы. Прапрабабушка Авдотья и "милый барин"

Бабушка моей бабушки Лены (то есть моя прапрабабушка) Авдотья Ерохина, баба Дуня, прожила, по семейным преданиям, очень долго, чуть не до ста лет. Это, судя по всему, миф. Точного года своего рождения она не знала, но его можно восстановить примерно по косвенным признакам. Младшая дочь Авдотьи, моя прабабка Наталья, родилась 1888 году, а старшая -- примерно в 1878. То есть если первый ребёнок появился у бабы Дуни, положим, в двадцать лет, то сама она родилась около 1858 года. А умерла перед войной, совсем слепая и полуглухая, но на своих ногах, то есть было ей приблизительно восемьдесят. Бабушка Лена рассказывала, как озоровали мальчишки – приносили слепой Авдотье дохлых мышей и говорили: «На, бабушка, попробуй». Та тянула их в рот и потом, конечно, ругалась, а мальчишки хохотали и получали за это от родителей подзатыльники.

Про свою мать Прасковью, которая захватила крепостное право, Авдотья рассказывала, что работы в поле у крестьянки тогда было столько, что однажды оставленная где-то в углу избы сковородка вросла в пол; что в страду ели на ходу, детей рожали в поле и носили с собой на работы грудных – в общем, всякие страсти. Можно предположить, что Прасковья родилась в промежуток между 1835 и 1845 годами. И это самая ранняя дата, которую я могу проследить в своём «генеалогическом древе». Вообще, в детстве часто слышала рассказы о тяжёлом труде не только времён крепостного права. К примеру, о том, как прабабушка Наталья при  НЭПе спала на берёзовом сучковатом полене, подкладывая его под голову вместо подушки, чтобы не проспать. А вставала часа в четыре кормить и выгонять скотину, ткать кули.  Бабушка Лена рассказывала, как в войну в госпитале врачи, сёстры и санитарки валились с ног и иногда спали вповалку, не успевая дойти до дома, прямо в операционных и палатах.

Сама Авдотья в юности, ещё до замужества, нанялась чёрной кухаркой к помещику Давыдову, которому при крепостном праве принадлежала часть Заполья. Она готовила не для барина, а для его прислуги и рабочих. Рабочими называли батраков, которых барин нанимал на определённый срок пахать, сеять, косить.  Помещика Дениса Петровича (если я верно вспомнила имя) вся челядь и за глаза, и в глаза называла только «милый барин». Судя по рассказам, неплохой был человек.

У Авдотьи получался какой-то совершенно необыкновенный ржаной хлеб. А хлеб тогда был основной крестьянской пищей, ели его гораздо больше, чем сейчас. Моя бабушка Лена и даже моя мама тот хлеб по Авдотьиному рецепту отлично помнили. Авдотья, а потом и Наталья, творили тесто в субботу (про хлеб только так говорилось: "творить") , а пекли на поду, сразу по четыре больших ковриги на всю семью на целую неделю. Внутри он был красновато-коричневым, плотным, но очень мягким, и таким, как бабушка говорила, духовитым, что сразу слюнки текли. Не черствел всю неделю. Пшеничная мука была не в ходу, это был деликатес, из неё делали только праздничные пироги. Барскому повару, знатоку французской кухни, такой хлеб никогда не удавался, поэтому к хозяйскому столу подавали только Авдотьин. К барскому обеду повар обычно отрезал от её каравая толстый кусище почти во весь круг – то есть величиной с хорошую тарелку – и называл его «барский ломотик», потому что любил выражаться деликатно, по-господски. Это выражение, «барский ломотик», из Авдотьиных рассказов перекочевало в нашу семью, к родителям, к брату с сестрой и ко мне.  Мы до сих пор так говорим, если кто-нибудь щедрой рукой отрезает особенно большой кусок. По бабушкиным словам, из-за того, что Авдотья, работая кухаркой, ежедневно вымешивала по несколько пудов теста, со временем лопаточные кости у неё сошлись друг с другом, так что в старости она казалась горбуньей.

Авдотья была в хороших отношениях со всем домом – и с «милым барином», который любил расспрашивать о семье, детях и хвалил её стряпню; с барским поваром; с прислугой и батраками, которых она каждый день кормила.

Однажды рабочие устроили забастовку, о которой сговаривались за обедом, при Авдотье. По условиям найма во время пахоты работникам полагались харчи в неограниченном количестве, сколько влезет. Это был хлеб, картошка, репа и другие овощи, разные каши, а постным маслом с молоком хоть залейся. Но никакого мяса или рыбы. Рабочие давно этим возмущались и однажды решили улучшить своё питание при помощи стачки. Приехали в поле, распрягли лошадей, улеглись под телеги. Кто закурил, кто заснул. На следующий день всё повторилось. Барин, обозревавший окрестности с балкона в подзорную трубу, увидел своих прохлаждающихся работников, вскочил на коня и прилетел разбираться. Разбор был недолгим, батраки его потом пересказали Авдотье. Барин сначала напомнил о том, сколько каждый из рабочих ему должен, потом о том, как их жёны зимой со слезами просили у него взять мужей на работу, потому что нищета и дети с голода воют. Застыдив и застращав мужиков таким образом, «милый барин» быстро выявил зачинщиков (которых сдали сами рабочие) и тут же их уволил. Остальные начали пахать. Кроме зачинщиков забастовки, жертвой классовой борьбы пал баринов любимый большой попугай редкой породы. На следующий день кто-то из рабочих потихоньку свернул бедняге шею – так и не доискались, кто именно.

Выйдя замуж, Авдотья взяла расчёт. Барину не хотелось её отпускать, но делать было нечего. На её место наняли новую кухарку. Спустя месяц рабочие снова взбунтовались, потому что хлеб новой кухарки по сравнению с Авдотьиным по вкусу казался глиной, да и по виду её тоже напоминал. Рабочие крутили из него катышки и кидали об стены, облепив ими всю кухню. Что же – барин самолично прикатил в Заполье и чуть не насильно забрал Авдотью обратно, тут же побросав в коляску её скарб. Так и проработала баба Дуня на барина до старости. Иногда зимой, когда не было сельскохозяйственных работ и не нужно было кормить батраков, она приезжала из поместья домой в село. С мужем, Степаном, Авдотье не повезло. Он сильно пил и дрался, бил её и детей. Когда буйствовал во хмелю, Авдотье с детьми приходилось прятаться от него в погребе. Так что по дому она сильно не скучала. Степан тоже занимался каким-то отхожим промыслом, не знаю, каким именно. Всякий раз, когда он уезжал, Авдотья молилась так: «Царица Небесная, лёгкой ему дороги, и хоть бы он не вернулся назад». Однажды её молитвы были услышаны – Степан умер где-то в городе.

Collapse )

_____________________________________________________

* В качестве музыкального сопровождения звучит жестокий романс «У церкви стояла карета» в исполнении Жанны Бичевской:

аспазия

Бабушкины рассказы. Заполье

Заполье было большим селом в тысячу домов под Рязанью, с несколькими длинными улицами и храмом. До отмены крепостного права оно принадлежало нескольким помещикам. Улица, на которой стоял дом прабабки Натальи, называлась Давыдовской по фамилии барина, когда-то ей владевшего.

Религиозное воспитание, пост и праздники

Наталья была неграмотной, Писания не читала, но относилась к нему с большим почтением. Знала рассказы о сотворении мира, о Великом потопе, кое-что из Евангелия и молитвы «Отче наш», «Верую» и «Богородицу»*, в то время как большинство баб в Заполье знали только коротенькую «Отче наш». Наталья научила этим молитвам своих детей, а моя бабушка, в свою очередь, меня, когда мне было лет семь. Я тогда не понимала их смысла, но очень любила сочетания загадочных для меня церковнославянских слов: «Распятого же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна…». Это была какая-то таинственная песня, смысл которой иногда улавливался, но до конца не открывался. Бабушка учила меня молиться каждый вечер перед сном и креститься перед едой. Сама она обычно читала молитвы долго и с чувством. Потом, живя с родителями, которые были совсем не религиозными, я стеснялась молиться и креститься и годам к двенадцати, конечно, совсем отучилась. Но сами молитвы и древнерусский язык до сих пор люблю.

До революции в Заполье служило два попа: один жадный, вымогавший и забиравший себе милостыню на церковь, а второй добрый, всё раздававший бедным, даже яйца и кусочки куличей, которые ему дарили на Пасху. Однако в отношении богослужения добрый поп был требовательным и отказывался венчать пары, если невеста не знала «Отче наш», а жених «Верую», которые им полагалось читать во время обряда венчания. Так что всем запольским женихам и невестам приходилось вызубривать эти молитвы.

Во время Великого поста Наталья с детьми всегда говели. Ещё Наталья весь год не ела скоромного каждую среду и пятницу, хотя детей к этому не принуждала. Но Великий пост был обязателен для всех без исключения. Бабушка Лена начала поститься с пяти-шести лет. Дома в сенях и в кладовке хранились молоко, сметана на продажу; свисали с потолка большие куски копчёного сала; лежала, как бабушка говорила, «сухая» (то есть сырокопчёная) колбаса, которую выдавали с пенсией за погибшего на железной дороге отца. И всё это во время поста трогать не разрешалось. Лена иногда ночью пробиралась в сени и грызла колбасу или лизала сметану. Когда Наталья обнаруживала следы преступления, бабушка всё сваливала на мышей. Мыши, мол, обгрызли. Наталья только качала головой и говорила: «Какие-то мыши у нас рукастые завелись – обгрызли колбасу и завернули её обратно в рогожку». Иногда и старший брат Вася нарушал табу: уходя на гулянки, отрезал от окорока кусок-другой на закусь. Вот ему Наталья давала подзатыльников.

На Пасху пекли множество куличей, красили и «катали» яйца (это какая-то игра, смысла которой не помню), делали творожные пасхи. У меня до сих пор сохранилась старая бабушкина пасочница из четырёх растрескавшихся дощечек в форме усечённого конуса на верёвочке, с вырезанными цветами и буквами Х и В.

На Рождество парни и девки ходила по домам, пели, просили угощения. Это было то, что на Украине называется колядками, хотя именно такого слова бабушка никогда не употребляла. Маленькие дети, включая бабушку, просто баловались. Однажды где-то раздобыли бычьи рога и бегали от дома к дому, приставляли их к окнам, пугали соседей. Один раз, спасаясь от выбежавшей из дома ругающейся соседки, бабушка споткнулась и сама налетела на эти рога животом, больно. На Троицу ставили на крыльцо молодые берёзки. На Вознесение из белой муки пекли жаворонков и лестницы -- те, «по которым Спаситель на небо залез».

Collapse )

Семьи братьев и сестры

Первой из детей Кузнецовых замуж вышла бабушкина сестра Маня, вскорости женился Коля, а за ним старший Вася. Все их любовные истории разворачивались на глазах у бабушки и всего Заполья, как это обычно принято в деревне. Маня выскочила замуж шестнадцати лет за Васю Субботина. Был у неё ещё один поклонник по прозвищу Бурдон (имя его уже не вспомню). Он был робким, смешным, немножко чудным, был безответно влюблён в Маню, долго и старательно за ней ухаживал: каждый вечер приносил девкам, Мане и маленькой Лене, конфеты, семечки, жамки (пряники). Хоть Маня конфетами и угощалась, нравился ей только Вася Субботин. Как только Бурдон ненадолго уехал куда-то из села, Маня с Васей повенчались, а позднее записались в колхозной конторе. И удивительно нежно любили друг друга всю жизнь. Вася, слава Богу, вернулся с войны. Вместе они прожили лет шестьдесят, до его смерти. Детей начали производить на свет, как только поженились, и продолжали чуть не до пенсии. Их первые внуки были старше их младших детей. Мама вспоминает, как смешно Вася Субботин ревновал её тётку Маню, когда им обоим уже было под пятьдесят, и они в представлении моей юной мамы были очень старыми для какой бы то ни было любви. Бурдон, узнав о свадьбе Мани, был вне себя и долго пьянствовал с горя. Потом он тоже женился. Его жена, которую все звали Бурдонихой, им помыкала и однажды проломила ему голову замком при всём честном народе.

Бабушкин брат Коля женился на Насте Ерохиной. Бабушка считала её некрасивой. Говорила: "Рыжая, в конопушках, нос востренький, лоснится, волосы колечками вкруг лба". Настя была тихой, сговорчивой, работящей, работала в колхозе на всех тяжёлых полевых работах. Её Коля погиб на войне, а сама она всю жизнь прожила со свекровью, с прабабкой Натальей, называла её «мамашей» и, когда все дети Натальи разъехались, стала ей единственной поддержкой. У Насти с Колей было двое сыновей. Когда началась война и Колю забрали на фронт, второй ребёнок ещё не родился. Настя попыталась его вытравить, раз осталась без мужика -- пила хинин. Но Коле-младшему всё равно суждено было появиться на свет. Он родился заикой и отставал в умственном развитии; в юности покончил с собой.

У бабушкиного старшего брата Васи была гармонь, на которой он играл на всех гулянках. Он нравился многим девкам, но больше всех Марусе, его будущей жене. У них с Васей на сеновале разыгралась горячая любовь, в результате которой Маруся, натурально, забеременела. Тогда Вася забросил гармонь и совсем перестал ходить на гулянки, чтобы не встречаться с Марусей, потому что жениться ему не хотелось. Наталья с такими вещами шутить не любила. Она сказала: «Сынок, любил кататься, люби и саночки возить. Завтра пойду Марью сватать». Маруся «надышаться на Васю не могла», как говорила бабушка. Она была бойкой, весёлой -- заводной, как бы сейчас сказали. В деревне все всегда поэты, но она сочиняла самые смешные частушки и песенки. На их с Васей свадьбе Маруся, которая с трудом помещалась за столом из-за большого круглого живота, спела такую частушку собственного сочинения:
                                                                    
Милый Вася, я снеслася,
Милый Вася, под крыльцом,
Милый Вася, дай мне руку,
Я не вылезу с яйцом!

Маруся дождалась Васю с войны и они прожили вместе всю жизнь сначала в Заполье, потом в Орехово-Зуево под Москвой. И Вася, и Маня были очень темпераментными, и первые годы их семейной жизни прошли бурно. Они развлекали соседей постоянными потасовками: то Вася бегал за Марусей вокруг дома с топором, а она с воплями от него; то Маруся вышибала Васю на улицу посреди ночи на мороз, а он бешено стучался во все окна и двери, отбивая кулаки. После войны они остепенились и зажили тихо. Моя мама однажды гостила у них в Орехово-Зуево. Она была очень дружна со своей двоюродной сестрой Зойкой, Васиной старшей дочерью, той самой, которая в Манином животе не помещалась под свадебный стол. Зойка стала педиатром. Всего у них было шестеро (если не ошибаюсь) детей.

В следующий раз запишу рассказы прапрабабушки Авдотьи про «милого барина».


___________________________________________________

* Молитва «Богородице Дево, радуйся»



Богородице Дево, радуйся,
Благодатная Марие, Господь с Тобою:
Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего,
Яко Спаса родила еси душ наших.

амели

Тишь и тлен на день банкира

День финансового работника, который мы отпраздновали в этом году на кладбище, отмечается, оказывается, 8 сентября, аккурат в годовщину Куликовской битвы. Я об этом не знала, пока он не наступил. Наступил, а потом прошёл, тихо-мирно, без поздравлений. К вечеру мы с коллегой решили, что всё-таки нехорошо так, надо бы отметить -- разом уже и битву, и наш профессиональный праздник. Ещё погода тогда отличная установилась, солнышко, тепло, потянуло на природу. А с природой в нашей промышленной Красной Пресне дело плохо. Все свободные лавки в скверах после шести забиты обнимающимися тинейджерами и мамочками с детьми и колясками. Вот таким образом нужда завела нас на Ваганьковское кладбище.

Давно я не была на таких старых кладбищах. Там, где мы сидели, никого уже давно не хоронили. Да и негде бы было, всё уже забито под завязку. Там вообще не было почти никого из живых. Только тишь и тлен и симпатичная дворняга ленивого вида.



Это, видимо, о ней говорила табличка на воротах: "Осторожно, территория охраняется собаками". Но собака ничего не охраняла, а валялась на газоне рядом с выставленными на продажу надгробиями. Всё кладбище -- густой, пустой и очень тихий парк, почти лес, полный крестов, памятников и свободных лавочек, которые нам и требовались.



Мы гуляли, сидели, оглядывались по сторонам, разговаривали, пили вино, и я думала сначала -- зачем это всё. Для чего нужно кладбище, зачем люди натащили сюда столько красивых камней, выдолбили на них все эти надписи, обращаясь к недешёвым мастерам, зачем наставили изящных чугунных решёток и выращивают внутри них цветы. И потом увидела: старые кладбища, подобные Ваганьковскому, -- овеществлённая любовь. Люди умирают, а память и любовь, которой их любили другие люди, остаются ещё на некоторое время и материализуются здесь, на кладбище. Сначала они большие, потом уменьшаются, позже совсем пропадают -- и тогда больше не красятся решётки и не выращиваются цветы. Заброшенных могил много.


Заброшенная могила. Её насельника уже никто не любит.

Все эти камни, трогательные надписи, огромные или маленькие плиты -- попытка ухватить за хвост, хотя бы отчасти сохранить, не дать сгинуть совсем, до конца, тому, что было счастьем, смыслом, сутью существования. Попытка создать свой личный монумент другому человеку, с которым уходит часть жизни, -- а значит, и себе тоже монумент. Ещё старое кладбище --  территория семьи. Одиночки быстро зарастают травой и совсем растворяются во времени. А тут лежат семейные. Или даже целые семьи лежат, постепенно собираясь вместе.


Семейная могила



Немало надгробий, на которых имена жены, а потом детей подбиты на гранит к имени отца и мужа позднее. Или наоборот, имя отца более свежее, чем его жены и детей. Есть общие могилы, где разница между годами смерти мужа и жены -- год или два; есть -- где дата смерти общая для всех . Меняются шрифты надписей, пропадают яти, а смысл одинаковый: незабвенному папочке, сынку, доченьке, дорогой маме…
Collapse )
аспазия

Бабушкины рассказы. Прабабка Наталья

Сведений о рязанских корнях у меня мало и почти все они устные, от бабушки Елены Степановны. Ни писем, ни фотографий почти не осталось. Бабушкин отец, мой прадед, Степан Григорьевич Кузнецов, и его жена, моя прабабка, Наталья Степановна Ерохина, родом из села Заполья Рязанской области. Бабка Наталья родилась в 1888 или 1889 году. О семье Степана слышала мало, только то, что отец его Григорий после смерти сына выгнал невестку с малыми детьми на улицу.

Прадед Степан работал на железной дороге, постоянного дома у них с прабабкой не было, переезжали с места на место. Степан погиб в 1918 году от шальной пули белочеха. Эшелон с чехами проходил мимо станции, где мирно работали прадед с напарником. Чехи открыли беспорядочную пальбу по полустанку, и Степан получил пулю в плечо. Рана не была смертельной, и он просто истек кровью, потому что бестолковый напарник впал в панику и вместо того, чтобы перевязать рану, смывал с неё кровь водой.

Так бабушка Наталья стала молодой вдовой. Старшему сыну Васе было семь лет, Коле -- пять, Мане -- два года и младшей Лене, моей бабушке, меньше года. Ещё двое детей, мальчик и девочка, умерли от дифтерии в младенчестве. Никаких воспоминаний об отце у бабули, конечно, не осталось. Со слов своей мамы она рассказывала, что он часто тетёшкал её на руках, а в будущем планировал сделать из неё доктора. Считалось, что бабуля в отцовскую породу. Она была кудрявым блондинистым младенцем, из-за чего однажды чуть не попала под поезд, потому что её белая голова слилась с песком железнодорожной насыпи, и машинист еле успел затормозить. Из-за рахита бабулю в детстве называли пузанкой, а Васино прозвище было Седя по белым, выгоревшим на солнце волосам.

После смерти Степана свёкор Григорий выделил Наталье корову и направил вместе с детьми на все четыре стороны. («Ты не медаль, чтобы у меня на шее болтаться», «Вот тебе Бог, а вот порог»). Вдове на детей полагалась пенсия деньгами, продуктами и мануфактурой. Они купили сруб и поставили в Заполье крошечную избушку. Потом стали брать надомную работу -- ткать кули (это такая упаковочная тара). Баба Лена начала работать лет с пяти. Мать будила ее очень рано и приставляла к бёрдам. Баба Лена вспоминала, что больше портила, чем помогала, а Вася жаловался на неё, мол, опять Ленка половину петель спустила. Праздником был день, когда привозили отцовскую «пенсию» -- деньги и разную бакалею. Бабуля помнила конфеты в больших круглых банках, которые мать прятала «на потолок» (на чердак), а дети их потом воровали потихоньку. Пенсия уменьшалась по мере того, как дети достигали совершеннолетия, но семья все равно встала на ноги благодаря кулям, хозяйству и сугубой бережливости бабки Натальи. То, что Наталья осталась без кормильца с четырьмя детьми, сильно повлияло на её характер. Она стала немножко скупым рыцарем. По воспоминаниям бабушки, в ней всегда жил страх голодной смерти, ожидание бедствий и готовность к ним. Была крайне экономна даже в лучшие времена, которые, надо сказать, на её веку много раз сменялись худшими. Режим строгой экономии, конечно, встречал протест моей юной бабушки, любившей наряжаться (к хорошей одежде не теряла интереса до самой смерти -- не в неё я). А ей, к примеру, даже не дозволялось стирать свои платья мылом целиком, только воротник и манжеты, хотя мыла, выдаваемого «за отца», на дворе стояли штабеля.

Прабабка Наталья почему-то больше не вышла замуж. Говорила, что не хочет, чтобы чужой «над детьми командовал и издевался». Был у неё сердечный друг и ещё друг-покровитель, который помогал по хозяйству -- это были разные люди, как ни странно. Хотя Наталья работала за бабу и мужика, пахать сама все-таки не могла, и лошади своей не было. Она надеялась на брата, Харлампия, который считался в деревне «идейным», а вообще-то был многодетным алкоголиком, хотя и партийным. Этот Харлаша вытягивал у Натальи деньги ещё зимой, а когда наступало время пахать, отказывался. А когда она его стыдила, грозился сослать в Нарым, как «кулачку» («Ишь, забогатела. Ты у меня, кулачькя, в Нарым пойдешь»). Постоянно шантажировал этим, вымогал деньги «на четвертинку». В результате пахал и делал другую тяжёлую работу совершенно посторонний и тоже многосемейный мужик Денис Петрович, который никогда никаких денег за это не брал. А у Харлама в конце концов приключилась белая горячка. Однажды ночью он увидел чёрта в проруби и полез за ним. Едва не утонул, однако выбрался, но после сильно заболел и умер.

Прабабка Наталья была очень не робкого десятка, умела говорить складно, ладить со всяческим начальством. Бабушка говорила про неё -- «политичная». Она вела большое хозяйство, держала овец, нескольких коров, поросят, кур, торговала молоком, сметаной, творогом и сливочным маслом на рынке (сами они ничего этого, кроме молока, да и то исключая посты, не употребляли -- всё шло на продажу). Все дети подрабатывали, где могли. Бабушка Лена, к примеру, после школы колола гравий на железной дороге. Постепенно выделка кулей приобрела такой размах и стала так коммерчески успешна, что семья, как говорил Харлам, «забогатела». По сути, прабабка Наталья организовала процветающую семейную артель и из почти нищей вдовицы стала в общественном мнении «кулачкой». Появились деньги, она со многими приключениями построила два дома. В том, что побольше, жила семья, в меньшем ткали кули и хранили масло и сметану на продажу. И тут-то как раз подоспели коллективизация и раскулачивание…

Продолжение следует
ну ваще

Надгробное слово

Вот и умер окончательно форум МКПН.

Надо, дорогие товарищи, почтить его память и произнести несколько приличествующих надгробных слов. Надо. Ибо сказано: "Чти отца твоего и мать твою". Как бы далеко не ушёл от них по жизненной дороге. А форум МКПН – родительский для "МКПН-клуба", в котором я ныне состою. МКПНовский форум продолжает жить в своих "детях".

Не станем думать, что форум не удался МКПН. Это не так. Это их большая удача. Благодаря ему сформировалось несколько настоящих живых, крепких сообществ. На нём завязалось огромное количество знакомств с талантливыми, умными, милыми, неординарными людьми, в том числе с Наличем и его друзьями. На нём мы не только нашли друг друга, но и открыли для себя новый мир, вращающийся по орбите разной, в основном наличевской, музыки и бабурийских интересов и философии.

Вот и всё, конец гражданской панихиде. А то заплачу прямо на работе.